Главная     Биография     Живопись     Графика     Контакты      [ eng ]

 

Моя история  |  Проба кисти  |  ПриБАМбасы  |  «У нас была прекрасная эпоха»  |  39,2 градуса и выше  |  Не креслом единым…

39,2 градуса и выше

Окончание вуза для многих советских студентов заканчивалось головной болью – трехлетним крепостным правом, то бишь распределением в места и отдаленные, и нелюбимые. Но меня сия чаша миновала. Еще за год до окончания института я протоптал тропинку в Киево-Печерский заповедник, в его реставрационный отдел. Помню первый визит к своему будущему начальству. Зима. Как писал Илья Сельвинский, – «раненым медведем мороз дерет», снег и лаврские красоты. К моей пущей радости, от ворот поворот мне не дали, и я вдохновленный, вышел на высокое крыльцо реставрационного корпуса №13. Но не успел облегченно вздохнуть, как поскользнулся и уткнулся вниз головой в глубокий сугроб. Как было стыдно, а вдруг кто увидел это низвержение будущего реставратора? Только позже я подумал, а ведь это Лавра, святое место, не зря меня так встретила, словно напутствуя: «Оставь гордыню, всяк сюда входящий».

После защиты диплома, а это был 1986, чернобыльский год, я уехал на три месяца в Нижний Тагил, успел поработать на «Уралвагонзаводе» в цехе эстетики, оформляя огромные заводские столовые. А первого октября уже был в Киево-Печерском заповеднике, где меня встретили, сразу же пригрозив уволить за опоздание на работу – почти на месяц. Но я, молодой специалист, со знанием своих прав, усвоенным из юридических колонок советских газет, место под солнцем, то есть под лаврской колокольней, отстоял.

Так началась моя карьера художника-реставратора. К счастью, директор заповедника, Юрий Демьянович Кибальник, оказался тем руководителем, который не только из меня, молодого специалиста, сделал просто специалиста, но и стал моим настоящим бюрократическим отцом, воспитавшим, как сегодня бы сказали, менеджера. И я уже через год стал заведующим отделом реставрации, а затем и директором зарубежных выставок лавры – по совместительству. Работал я много, сам отреставрировал больше половины икон, которые затем года три мы возили по заграницам в рамках экспозиции «Сокровища Киево-Печерской Лавры».

Как-то само собой получилось, что и моя карьера живописца здесь по-настоящему состоялась. Со всеми полагающимися ей атрибутами: успехом, поклонницами, выставками, в том числе и зарубежными.

Но было еще одно признание, может быть, самое важное для меня. С женой, моей надежной опорой и верной помощницей, мы жили в небольшой квартире. Писать картины получалось лишь по ночам в кухне, ведь вечера – это возня и забавы с маленькими сыновьями, которые, как мне казалось, еще не понимают, что их папа – не просто папа, а еще и художник. Но вот однажды ночью, когда я сидел над очередной графической работой, проснулся мой старший сын, которому было тогда пять лет. Шелест босых ножек затих за моей спиной. Я понял, что он рассматривает картину. Затем я услышал его слова: «Класс!». Это была высшая похвала, поважнее оценок коллег и россыпи комплиментов художественных критиков.

И сегодня мои взрослые дети – это мой высший суд, мои помощники и вдохновители. Кстати, на создание альбома, который вы сейчас листаете, меня подвигли именно они. А еще мы коллеги, ведь Евгений, старший сын, получив образование в моей альма-матер – Киевском художественном институте, вернее, уже в академии, – состоялся как успешный арт-менеджер. А младший, Влад, закончив юрфак Киевского института права, стал адвокатом и исполнительным директором Гильдии антикваров Украины.

Однако пора снова нырять в волны своей памяти. Конец 80-х был временем бурления всяческих художественных групп. Создал свою и я, назвал ее «39,2», обозначив таким образом температуру творческого горения. Где только мы, четверо художников, не колесили со своими выставками, за два года их случилось аж двадцать шесть. Но началось все с грандиозной по тем временам выставки «Белая ворона» в кинотеатре «Зоряный». Нам, как тогда говорили, художникам-неформалам удалось заручиться поддержкой обкома комсомола. Как раз наступили времена заигрывания наших идеологов со всяческим андеграундом. Почти полгода, вместо заявленного месяца, мы оккупировали кинотеатр. К нам присоединились еще двадцать шесть художников, каждый день проходили какие-то акции, кроме живописцев выступали авангардные поэты и музыканты, творилось что-то невероятно-феерическое.

Удалось нам «39,2» даже за границей, в Польше, на Краковском арт-фестивале показать. Так я впервые увидел не Советский Союз. Кстати, перевезти свои работы через границу нам удалось на удивление легко. Таможенники, вначале потирая руки – а что за предметы искусства везете? – вскоре потеряли к ним всякий интерес. «Не зацепил» их шедевр «Крым» – стул, обклеенный вьетнамками, собранными на побережье, и композиция «Летят два кирпича – один зеленый, другой тоже в Африку» (с самым что ни наесть натуральным кирпичом).

Вскоре заграница стала для меня как дом родной. Юдит, моя хорошая знакомая из Венгрии, реставратор Сегедского музея, предоставила мне возможность работать в своей мастерской. Десять дней я проводил в Венгрии, двадцать – в Киеве. Мои картины продавались в трех венгерских галереях, кроме того, я занимался там экспертизой, что тоже приносило немалый доход.

Появились даже мысли полностью перейти на вольные хлеба, но, наверное, такова уж моя натура, что творчество для меня должно быть «разбавлено» другими видами деятельности. Кто-то – художник-затворник, а мне здорово пишется в перерывах между двумя телефонными звонками на службе. Или после реставрации иконы. Вдохновение для меня – это процесс размышления, а не состояние ожидания, как у моря погоды, некоего творческого порыва. Вот Маяковский свои стихи «вышагивал», а я свои картины – «вырабатываю». Сел – и пишу.

Следующим «окном в Европу» для меня стала Италия. Однажды в Киево-Печерский заповедник пришел глава администрации итальянской провинции Бреша. Познакомившись с моими работами и, естественно, получив одну из них в подарок, он предложил устроить выставку в Италии. Затем, после переговоров итальянцев с руководством заповедника оказалось, что туда едут «Сокровища Киево-Печерской Лавры». Ну и мои картины как своеобразный довесок. Поехали мы с моим директором, Юрием Демьяновичем Кибальником, в Италию заключать договора. Капиталистический рай поражал изобилием. Венеция, Милан, Генуя, дорогие гостиницы, любая еда и напитки. У нас лихие девяностые, у них – сытый покой.

Полет в Италию с экспонатами был настоящим приключением в духе тех же девяностых. В самолете Ан-26 сняли часть сидений, чтобы загрузить выставку. Кстати, все миллионное достояние мы собственноручно упаковали. А свои 45 работ я паковать поленился, и надежда на извечное авось чуть не обернулась тем, что картины могли остаться в Киеве. Но Бог миловал, шедевры мои удалось загрузить, таможня дала добро.

У нас был декабрь, мороз, а в Милане плюс двадцать, так что оделись мы легко. Но вот оказывается, что взлететь мы пока не можем, так как не принимает пункт промежуточной посадки – Львов. Экипаж покинул самолет, а мы с грузом остались на борту, ведь иначе вновь таможню пришлось бы проходить. Температура в салоне быстро опустилась до ноля, впору было повторять подвиг генерала Карбышева. Хорошо, наш директор прихватил с собой литровую бутылку самогона и сало, они нас и спасли. Вдобавок выручил поролон, которым были укутаны экспонаты, а теперь упаковались мы. Хорошо, что хоть потом, в полете, было тепло.

В Милане пришлось тоже поволноваться. Груз арестовали – мои картины были ненадлежащим образом оформлены. Благо, что на следующий день в итальянских газетах появились статьи, клеймящие таможенную бюрократию, стоящую на пути свободного искусства. Нам отдали ценный груз.

В Бреша оказалось, что не зря я намучился со своими картинами. В городе пестрели афиши, анонсировавшие мою выставку в центре современного искусства. К тому же, итальянцы каталог вполне приличный издали.

На этом приключения Вакуленко в Италии не закончились. Мои коллеги уехали на Родину, я же остался на открытие собственной выставки, которое состоялось после Рождества. 28 декабря добрые итальянцы посадили меня на вечерний поезд, долго извиняясь, что не было мест в спальном вагоне. Их избыточная вежливость, как оказалось, объяснялась просто. Двенадцать часов езды до Австрии обернулись для меня стоянием на одной ноге в вагоне, переполненном студентами, которые к тому же обильно выпивали и смачно курили. С облегчением я вздохнул лишь на австрийской границе, где меня высадили из-за отсутствия визы. Но в те времена шиллинги многое решали – и я через час, с полным комфортом (на приставном стульчике), поехал на римском поезде дальше. За час до Нового года я был в Киеве.

В 1995 году я стал директором центра реставрации и экспертизы Киево-Печерского заповедника, нашего совместного с Кибальником детища. Эта работа так привалила меня своим масштабом, что на живопись оставалось все меньше времени. В 1999 году я написал цикл работ «Огненные демоны» и почти на целых десять лет «зачехлил» кисти. Правда, в юбилейных выставках никогда себе не отказывал. Даже в конце 90-х, во времена экономической чумы, творческий пир закатил – экспозицию «Песнь сорокалетнего мужчины». Сначала родилось одноименное стихотворение, из которого помню такие строки:

И были взлет, за ним паденье.
И снова взлет…
И возрождения росток , на ниве горьких сожалений…

А потом организовалось само светопреставление, то есть выставка и банкет с поражавшим воображение съестным изобилием, спиртными изысками, лестью в глаза и завистью за спиной – ишь, чего удумал.

Моя история  |  Проба кисти  |  ПриБАМбасы  |  «У нас была прекрасная эпоха»  |  39,2 градуса и выше  |  Не креслом единым…