Главная     Биография     Живопись     Графика     Контакты      [ eng ]

 

Моя история  |  Проба кисти  |  ПриБАМбасы  |  «У нас была прекрасная эпоха»  |  39,2 градуса и выше  |  Не креслом единым…

«У нас была прекрасная эпоха»

Питер встретил неласково. Учебу на подготовительных курсах в Мухинском высшем промышленно-художественном училище пришлось совмещать с работой дворником. В песне Гребенщикова это красиво и романтично: «поколение дворников и сторожей», художественный андеграунд. На самом деле было  тяжело, холодно  и пыльно. С поступлением в училище не сложилось. Знающие люди объяснили: шансов нет, абитуриенты с улицы не проходят. В состоянии, близком к отчаянию, решил ехать поступать в Харьков. Но, как часто со мной бывало, вмешалась судьба. На Харьков билетов не было, зато оказались места на Киев, туда и поехал, чтобы поступать в художественный институт. И как в поезд, вскочил там на последнюю подножку – еще принимали документы на реставрационное отделение. 

Киевский художественный институт был в те времена очень престижным вузом. Честно говоря, я не ожидал, что стану студентом с первой попытки, ведь обычно поступление для немажористых абитуриентов превращалось в многолетнее хождение по мукам, то бишь по вступительным экзаменам. Впрочем, точнее будет сказать, что при поступлении большую роль играла все-таки не принадлежность к некоей денежной или властной элите (хотя и это, конечно, было), а клановость – происхождение из художественной среды. У меня же, кроме стажа в виде наличия трудовой книжки и службы в армии, никаких признаков принадлежности к небожителям не было. Но кто помнит блаженной памяти СССР, стаж и армия тоже немало значили. Поэтому некоторые шустрые юноши даже шли на нехитрую уловку – сдавали для экзаменационного листа свое фото времен армейской службы. У меня, к сожалению, такой не оказалось.

Поступление в художественный вуз было процессом напряженным. Утром –рисунок, вечером – живопись, композиция одна, композиция другая – и это не по одному часу. А еще у реставраторов был экзамен по начертательной геометрии. Тут, конечно, я был асом – еще бы, учитель черчения и рисования бакинского разлива. Но, выполнив работы еще за троих абитуриентов (некуда было доброту душевную девать), я, в результате, получил четверку. И пошел права качать в приемную комиссию – правдолюбец этакий.

Чем больше я втягивался в экзаменационный вихрь, тем сильнее меня одолевала какая-то нервная веселость и бесшабашность. Моим друзьям по вступительному «счастью» казалось, что это большой блат распирал меня уверенностью, я же на самом деле был как нить накаливания в близкой к перегоранию лампочке – еще немного и электрическая жизнь прожита.

Когда все шесть творческих экзаменов остались позади, оказалось, что результаты у меня очень неплохие. Но причин для особой радости не наблюдалось. Экзамены по общеобразовательным предметам я ждал с трепетом душевным. Бывалые абитуриенты объяснили, что здесь-то и начинается безжалостный отсев ненужных и одаривание оценками нужных соискателей студенческих мест.

Сначала было сочинение. При подготовке к нему я установил своеобразный рекорд доинтернетовской эры – написал девяносто шесть шпаргалок ну очень мелким почерком. Но все в этот день, казалось, было против меня. Одна из экзаменаторов, такая вся из себя классическая преподаватель русского языка и литературы, звали ее, наверное, как и положено русскому филологу, Людмила Ивановна или Вера Ильинична, избрала меня объектом наблюдения. «Не шпаргалить»,– говорил ее зоркий взгляд. Тема сочинения у меня была по роману Горького «Мать». Обидно, конечно, шпаргалка есть, а воспользоваться ею не могу. Благо, помнил я, хоть и не сам роман, но фильм, по нему снятый. Правда, имена героев позабылись. Все мне хотелось мать Ариной Родионовной назвать, спасибо, соседка по парте прошептала: «Пелагея Ниловна». В итоге, по литературе я все-таки получил четверку, а по языку – тройку, подвела страсть к изобильной расстановке ненужных запятых.

Далее было еще одно испытание не из легких. Последний экзамен – русский язык и литература устно. До сих пор при упоминании терминов «сложноподчиненное и сложносочиненное предложение» меня охватывает трепет, как в детстве от непонятных слов «Кондуит и Швамбрания» из названия книги Льва Кассиля.

И пошел я ва-банк. Купил шикарный букет, хотя тогда на экзамен с цветами вообще-то не принято было приходить. Но даже суровая Людмила Ивановна или Вера Ильинична растаяла: «Ой, цветочки!». Тут я понял, что меньше тройки уже не получу.

С вопросом по языку я расправился, вспомнив, что такое деепричастие. А вот литература с вопросом об образе Ленина в произведениях семидесятых годов оказалась мне не по зубам. Не зачитывался житиями Ильича. Но мне повезло, что отвечал я молодой экзаменаторше, которая, опасливо взглянув на свою строгую коллегу, прошептала: «Отвечай об образе Ленина у Маяковского». Тут уж я соловьем разливался, ведь Маяковским нас в школе перекармливали, как в армии солдатской кашей. Итог был радостный – четверка. И поступление в институт.

Обуяли меня радость и просветление, подобные чувствам бунинских героев, впервые испытавшим любовь. И теперь уже, как для свободного человека, наступило для меня время открытия Киева. Впервые я побывал в этом городе в шестнадцатилетнем возрасте, уже тогда возникло ощущения: это единственное место, где я хотел бы жить. И вот после вступительных экзаменов я читал Город, как открытую книгу, которую теперь могу пересказывать, со всеми его улицами, переулками, скверами, памятниками и женщинами. И обретенным здесь Булгаковым, «Мастера и Маргариту» которого я и сегодня цитирую наизусть, как мне кажется, вторя самому автору. Настоящим потрясением стал для меня и Русский музей. В залах Нестерова и Врубеля я проводил долгие часы, касавшиеся мне всего лишь минутной встречей с недосягаемым, имя которому – красота.

Учеба началась с гордости и безденежья. Когда я приходил в гости к своей тете, жившей в Киеве, она представляла меня своим знакомым следующим образом: «Это мой племянник Юра, который с первого раза поступил в художественный институт». Это звучало гордо. А когда я поселился в общежитие и приступил к занятиям, оказалось, что на все про все, то есть на жизнь, у меня осталось сорок рублей. Это озадачивало. Ведь стипендию я, имевший тройку на вступительных экзаменах, не получал. Просить денег у родителей, я, считавший себя взрослым мужчиной, не хотел.

Прожил я на эти деньги – сейчас в это трудно поверить – с начала сентября до седьмого декабря. С одной стороны, выручали профсоюзные талоны на питание. С другой, якобы благодаря своей продвинутости, я подсел на голодание по Брегу и всяческие диеты. Доголодался до того, что ко дню рождения, 19 ноября, у меня отчаянно разболелся желудок. «Язва», – сам себе поставил диагноз. Но когда в день рождения вместо протертой кашки, скрывшись от гостей, съел в гордом одиночестве половину лимонного торта и тут же излечился, то произнес ставшую крылатой благодаря вождям перестройки фразу: «Так больше жить нельзя». То есть болеть голодом не стоит.

Выход я нашел, устроившись работать на авиационный завод. Стал я слесарем гальванического цеха, но на самом деле оформлял востребованную коммунистической партией наглядную агитацию – за восемьдесят рублей в месяц. Кроме того, вопрос с едой решился и благодаря обретению «инстинкта студента»: ходить почаще в гости и там плотно кушать. Правда, при этом не следовало забывать последовательность визитов, чтобы не прослыть у хлебосольных хозяев халявщиком.

Где я только не работал во времена своего студенчества. Кстати, не только на ниве наглядной агитации. Например, побывал я учеником частного ювелира, выполнявшего заказы чуть ли не Совета министров. Был я в подмастерьях в полном смысле этого слова: не только азы ювелирного дела осваивал, но и полы мыл, за докторской колбасой – деликатесом советских времен – для мэтра бегал. Жил в мастерской, распрощавшись с общежитием. Мастер мой и учитель оказался романтической, импульсивной натурой: влюбился страстно и безответно, стреляться собирался из-за своей избранницы. И однажды утром мрачно сообщил мне: «Вечером меня уже не будет в живых». И приготовил старинный, богато инкрустированный пистолет. Но вечером я увидел его, как ни в чем не бывало попивающим чай и размышляющим о превратностях любви.

Но все мои работы были лишь платным приложением к учебе и творчеству. Наша группа реставраторов, по отзывам преподавателей, была на курсе самой живой и готовой ко всяческим придумкам – как творческим, так и по-студенчески хулиганистым. Впрочем, группа, это громко звучит, было нас всего пятеро. Соответственно, обучение почти индивидуальное, ручная работа. Руслан Тарабукин, Ира Алексеева, Таня Козак, Игорь Соловьев и я, самый старший, как мне казалось, умудренный жизненным опытом – вот и весь наш «надежды маленький оркестрик под управлением любви», говоря словами Окуджавы.

«Притирались» мы друг к другу не столько в аудиториях, сколько в местах, слывших среди киевских студентов богемной Меккой. В «Крещатом Яру» на Свердлова, в знаменитой «Кулинарии» на площади Октябрьской революции, где от писателей, художников, театралов и прочей творческой братии проходу не было. Ну а для блиц-распития кофе и всего, что покрепче, был кафетерий в гастрономе на Львовской площади. И бесконечные разговоры о творчестве и всяких непозволенных советским людям вещах. Наше мировосприятие можно было охарактеризовать словами Виктора Шкловского: «Искусство всегда было вольно от жизни, и на цвете его никогда не отражался цвет флага над крепостью города». Было ощущение полной внутренней свободы, несмотря на жесткий внешний контроль: кураторы от КГБ в институте, идеологические проработки.

Хватало времени и на всяческие «резвости». Помню, организовали мы хор и оркестр имени первого курса: играли на расческах, ненастроенной мандолине и так далее. А пели, например, для чопорных студенток-искусствоведов такие частушки:

Я вчера была твоя,
а сегодня – Мишкина.
А у Мишки – как сосна
на картине Шишкина.

Вскоре за мной закрепилась репутация записного ловеласа. Друзья-товарищи, не видя вокруг меня стайки порхающих однокурсниц, удивлялись и спрашивали, не заболел ли я. Или гарем взбунтовался? Так было до встречи с Валентиной, моей будущей женой, которая сразу же покорила мое сердце. Я тонул в ее карих глазах, напоминавших мне, ученику ювелира, драгоценные камни «тигровый глаз». Судьба моя была решена, как говаривали в XIX веке.

Среди однокурсников я иногда ощущал себя почти барином, владевшим несметными богатствами. Ведь был я старостой группы, и мне выдавали на весь разудалый творческий коллектив холсты, краски, кисти, ватман и прочее добро в невиданном изобилии – твори сам и других не забудь облагодетельствовать.

А учеба шла своим чередом, и сегодня могу сказать, что преподаватели действительно руку нам поставили и в живописи, и в реставрационном ремесле. Так что в моей душе соединилось казалось бы несовместимое: жажда самовыражения художника и отказ от собственного «я» и погружение во внутренний мир другого творца, так необходимые реставратору.

Как и положено студентам художественного института, необходимой долей мании величия мы страдали. Один из плодов этих страданий – организованная нами на пятом курсе полуподпольная выставка «406» – по номеру нашей аудитории-мастерской. Это была рисковая затея, времена-то были советские, и за подобную самодеятельность можно было запросто вылететь из института.

Впрочем, свои работы я представлял и более широкой публике. В те годы на Андреевский спуск впервые пустили художников – самовыражаться и самопродаваться. Я был в их числе, и, бывало, за один день зарабатывал до двухсот пятидесяти рублей. Сумасшедшие по тем временам деньги. Держа их в руках, хотелось поскорее стать богатым и знаменитым. Но, как говорится, не торопите жизнь, она и так пройдет. Это словно о моих студенческих годах. Защита диплома подкралась быстро и незаметно. Надо было отреставрировать две музейные работы – икону и живописное полотно. Я работал над иконой из Ивано-Франковского музея и портретом Петра III из Киево-Печерского заповедника. Кстати, совсем недавно посмотрел на эти плоды своих студенческих реставрационных трудов и вспомнил слова Пушкина: «Ай да Пушкин, ай да сукин сын».

Моя история  |  Проба кисти  |  ПриБАМбасы  |  «У нас была прекрасная эпоха»  |  39,2 градуса и выше  |  Не креслом единым…